Я бы тебе клюв заклеила липкой лентой.
– Не надо так злиться, Анна. По-моему, ты ревнуешь.
– Угу, ревную тебя к твоему алкоголику.
– Что ж, – сказала Инга, – наверно, ты права. Я его снова приму, но только если он сюда приедет. И подстрижется. А то на Иисуса похож. Это губит секс.
Вспомнив, в конце концов, одну строчку, Фиппс воздел руку к небу, как бы произнося клятву в церкви:
– Земле свободы…
Он держал ноту. Она трепетала в воздухе.
А потом опрокинулся на спину. Микрофон выпал из рук.
Морис затаил дыхание, когда Шейла обнажила плечо в мерцающем свете.
– Что это? – спросил он, дотронувшись до рубца у нее на спине.
– Это…
Она повернулась, он прижал ее к себе.
– Поэтому ты неважно себя чувствовала?
– Солнце, – сказала она.
– Все будет хорошо?
– Нет. Слишком поздно. Может быть, несколько месяцев. В лучшем случае.
– Но что это?
– Рак кожи. Я слишком его запустила. Никогда не видела в зеркале.
Он посмотрел в небо. Что делать – бежать, кричать, вопить, чтобы они остановились? Какое это теперь имеет значение? Сердце разрывается. Невозможно дышать.
Она удержала его за руку:
– Не уходи.
– Я…
Отец подмигнул сыновьям и приготовился пускать последний залп.
Никто этого не заметил.
Тринадцатый залп взлетел к Большой Медведице, помедлил, нырнул носом к библиотеке, крутясь, как торпеда во сне Рея Пуласки. Пуласки вернулся к жизни, застав его на грани взрыва. И пробежал бегом всю дорогу до автобуса. Автобус отправлялся лишь утром, но все-таки отправлялся. Впервые в жизни оказал ему услугу.
Контрабасист, не нащупав пульса, бросил руку Фиппса и, оглянувшись, увидел библиотеку в оранжевом огне.
– Мертв, – сказал он Адриане.
От взрыва разлетелись окна северо-восточного крыла библиотеки. Огонь лизнул книги, пересохшие страницы вспыхивали, как табачные листья.
– Не двигайся, – сказала Шейла. – Просто держи меня.
Он вспомнил проклятие: «Молим Тебя, Господь, благословить это место…»
Он не сможет ее спасти. Сможет ли еще спасти город, стать великим человеком, пока не слишком поздно? Но она обнимала его слишком крепко, сердце у него болело, руки огнем горели – по крайней мере, так ему казалось.
Отец оглядел дрожавших сыновей:
– Все в порядке, ребята. Давайте теперь убираться отсюда ко всем чертям.
Схватил их за руки и побежал.
Огонь проник в самое сердце полок. Вскоре охватил стол библиотекарши, и на фотографических изображениях Норвегии стало так жарко, как во всей Скандинавии никогда еще не бывало.
– Где, черт возьми, пожарные машины?! – заорал мэр. – Мерси горит!
– У нас всего одна машина, – сказал начальник пожарной охраны. – Надо куда-нибудь позвонить.
– Куда? – спросил мэр, отмахиваясь от дыма. – Куда, черт побери?
– Проклятие, откуда я знаю? В Сан-Франциско.
– В Сан-Франциско? Оттуда не один час езды, твою мать!
Менеджер поспешно тащил Адриану к лимузину.
– Он, наконец, получил, что хотел, – сказал он, когда автомобиль сорвался с места. – Постоянно напрашивался и напрашивался.
Добравшись до своей машины, Альберт отыскал сотовый телефон. Это был единственный способ, с помощью которого он ни разу не пробовал связаться с Ингой, ибо Инга всегда говорила, что Анна ненавидит все американское, и он никогда, никогда не должен набирать записанный на бумажке номер экстренной связи, разве что будет на грани смерти.
– Это Альберт, – сказала Анна, протягивая телефон Инге. – Я слышу взрывы.
Когда огонь дошел до фабрики, где взорвались цистерны с горючим, библиотекарша увидела, что центр города превратился в сплошное пламя.
– Получили, что хотели, – сказала она. – Рассказывали сами себе сказку, которая, в конце концов, стала былью.
Белоснежный кот смотрел на горящий Мерси. По крайней мере, больше не придется толкать лапой стеклянную дверь, чтоб выйти на свободу.