И фартуком опять себя повяжет,
Чтоб ярче подрумяниться блину,
Старуха Чайкина уйдет и ляжет.
Варвара сядет за свою струну
И что-нибудь тотчас спрядет иль свяжет.
Конструктор важно покряхтит в сенях
И по квартире носится в санях.
А тетя Саня -- местная Солоха -
Уйдет, примерит грацию и вновь
Является меж нас, чертополоха
Цветком украсивши соболью бровь.
А Стешенька... Со Стешенькою плохо!
Читатель, милый -- брось ты всю любовь!
Не пропихнешь ты шилом ключ железный.
Сойди-ка прочь со скважинки, любезный!
СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ
Москва, Москва! Люблю тебя, как свой,
Как русский, как жилец полуподвала!
Скажи, кому хмельной напиток свой
От уст к устам, смеясь, ты не давала?
Кого не выдавала головой?
Кого ты каторге не предавала?
С кого за сор грошовых перемен
Не требовала жизни всей взамен?
Кого не мучила, не облыгала?
Кому с водой не предлагала яд?
Кого налогами не облагала?
Пред кем не предносила ты плеяд
Сомнительных, бесовского кагала?
Москва, все идолы твои таят
Обманный тлен, туманную движимость.
Они суть призраки. Одна кажимость.
Все вьется, льется, мельтешит, живет,
Все строится, все ластится, мостится.
На четырех ногах бежит живот.
Собачатся ответчик и истица.
Все марево и морок, и кивот,
Пред коим старушенция мостится:
Мосты и храмы... И высотный дом
Заявлен нагло городским прудом.
А деньги! Чуть мелькнул -- и нет червонца!
Еще с зелененькой и так, и сяк!
Все тает от полуденного солнца,
И где ты ищешь дверь -- как раз косяк.
В бокалах вмиг проглядывает донце,
И верности не много от присяг.
И чтоб понять вдруг на каком ты свете,
Ты должен утро посвятить газете.
Ах, все не так, как в добрый старый век! -
Вздохнете вы. Вы не вполне неправы.
Все так же вольно дышит человек -
Но ветр не вьет знамен минувшей славы.
Где времена, когда один Генсек
Бывало стоил эры и державы,
Когда одним лишь манием руки
Влиялось на прилавки и кроки!
А прочие изящные искусства!
Где Поль Сезанну! Где Ле-Корбюзье!
Ему, ему несли наплывы чувства
Пером, резцом, в граните, в бирюзе.
Ему, а не Кармен, красневшей густо,
Рыдали арии свои Хозе.
И он внимал всегда полноты сердца
С достоинством отца и самодержца.
И надо ж было выпасть, чтоб Жидков
Испортил эту чудную гармонью, -
Даря по телефону дураков,
Завел с Верховным ту же антимонью!
Он, правда, мигом выпал с облаков,
Нахмурился и нос навел гармонью,
Но было поздно: прозвучал приказ,
Назначивший уж место, день и час.
В глазах его тотчас же помутилось,
Над переносицей сошлись дома,
Поплыл в окно бульвар, как "Наутилус",
Он только чудом не сошел с ума,
Чело холодным потом осветилось,
В ушах стояли громные грома,
И он не помнил, как из дальних далей
Вдруг очутился перед теткой Валей.
-- Мерзавец! -- тихо молвила она. -
Сам расхлебаешь это, провокатор!
Я говорила -- я была умна, -
Что по ребенку плачет психиатор.
В такое время! Рубль кило пшена!
Да нас с тобой поместят в изолятор! -
Тут, лаконичный, словно Ежи Лец,
А.И. сказал, что он тут не жилец.
Но Фрак уговорил его остаться,
Сказав, что есть фальшивый документ,
С которым обыска не опасаться.
А.И. налег щекой на инструмент
И... Но вернемся к мукам святотатца,
В которого всего один момент
Вперяла Ольга жуткие зеницы,
Подстать ночному небу без зарницы.
И вот уж снова в Хлебном он, а как -
И сам не ведает. В квартиру впущен,
Стоит в прихожей бедняком -- бедняк,
Как будто в прорубь с берега опущен,
Мотает только слюни на кулак,
Хлеб пальцами крошит -- а он насущен.
Ждут Тетушку, но Тетушка в бегах:
Играет в вист иль ставит на бегах.
Уж он в Кривоарбатском тете Рафе
Кричит, изображая петуха.
Однако до нее -- как до жирафе -
Печально все же, что она глуха.
Но не глупа, брильянты держит в шкафе.
Какая, впрочем, лезет чепуха!
Бежать! Куда? Где тихая камора?
Везде переполох, везде Гоморра.
Уж он в Хамовниках, незнамо как,
Вблизи присноблаженного Николы
Со свечкой, купленной на четвертак...
И тут, совсем возьмися ниотколи,
Явись ему, читатель, ты, чудак
С изустным ароматом полироли -
И, допросив с пристрастьем о бегах,
Ну путаться в Антоновых ногах!
-- Куда же ты? -- На Хлебный! -- По пути нам! -