Каватина, несмотря на свой куда более высокий статус, еще не разменяла и первых ста лет жизни. Только-только стала взрослой по меркам дроу. Дочь Танцовщицы-с-Мечом, она унаследовала худощавую, гибкую фигуру матери. Она отличалась высоким ростом, даже для женщины-дроу. Остальные жрицы в большинстве своем были ей по плечо. Выше была лишь сама Квили. Во времена юности Каватину бесконечно дразнили насчет того, что она длинная и тонкая, как лезвие меча, но прямолинейная, как булава, когда нужно высказать свою точку зрения.
Талесте, напротив, была уже в средних летах, тело ее было мягким после десятилетий праздности. Она пришла к вере Эйлистри лишь недавно, от жизни в неге и роскоши в одном из знатных Домов Мензоберранзана. Причина, по которой она покинула город, была далека от благочестия. Она прогневала свою Верховную Мать и едва выжила после того, как ей в вино подлили яд. Она направлялась в Гавань Черепа, чтобы, в свой черед, добыть там отравы, но не рассчитала и по ошибке угодила в Променад — поворот на жизненном пути, в чем, как она позднее поняла, была видна рука Эйлистри.
Поняв, что на самом деле означает поклонение Эйлистри, Талесте из ленивой, самовлюбленной гадины превратилась в пламенную верующую, принявшую богиню всем сердцем. Когда настало просветление, она рыдала не таясь, чего дроу из Подземья не делали никогда. Позднее она призналась Каватине, что в тот момент впервые за два с половиной века позволила себе чувствовать.
Каватина слышала это уже много раз. Она родилась в вере Эйлистри, видала немало обращений. Она завидовала всем и каждому. Самой ей никогда не познать того исступленного восторга, даруемого покаянием. Зато она — и Каватина улыбнулась — испытала великую радость, пронзая мечом одного из дьявольских приспешников Ллос. На самом деле — отнюдь не одного.
Она вздохнула. По сравнению с охотой на демонов патрулирование было скучным занятием. Она едва ли не надеялась, что с потолка налетит-таки клоакер. Она похлопала по необычному мечу, висящему у нее на боку. Погибель Драконов быстро бы с ним разделался. Быть может, голос у него и не такой красивый, как у храмовых поющих мечей, но он побывал с Каватиной в таком множестве схваток, что и не сосчитать.
Они шли по пещере, проверяя магические символы, чтобы убедиться, что ни один из них не уничтожен. Каждый символ, большой, как нагрудник доспеха, был начертан в приметном месте на стене, полу или колонне, где всякий проходящий через пещеру не мог не обратить на него внимание. Знаки были нарисованы пастой, сделанной из смеси жидкой ртути и красного люминофора, с добавлением толченого алмаза и опала. Символы были настроены на паству Эйлистри, и ее жрицы и верующие миряне могли смотреть на них безо всякого вреда, но взгляд любого существа, имеющего недобрые намерения, так же как и всякого служителя богов, враждебных Эйлистри, немедленно привел бы их в действие. Каватина показала Талесте различия между символами, вызывающими невыносимую боль, и теми, что лишают силы.
— А убивающих нет? — спросила начинающая жрица. — Почему бы не убивать наших врагов прямо на месте?
— Потому что всем дроу дарован шанс на покаяние, — ответила Каватина. И мрачно улыбнулась. — Хотя для одних этот шанс куда меньше, чем для других. Вот чему служат наши мечи. Когда незваный гость слабеет, мы даем ему один шанс. Он может остаться в живых посредством песни — или умереть посредством меча.
Талесте кивнула, в ее глазах сверкали слезы. Она сделала этот выбор как раз два года тому назад.
Они шли, негромко напевая гимн, отключающий другие виды магической защиты пещеры. Между колонн тут и там были запрятаны крохотные колокольчики, подвешенные на серебряных нитях. Способные обнаруживать все, что движется по пещере и не поет при этом положенных слов, они, благодаря наложенной на них магии, поднимали тревогу — оглушительный трезвон, слышный за много шагов. Звук можно было заглушить заклинанием тишины, но его пришлось бы накладывать много раз подряд — по одному на каждый колокольчик, — а укромные места, где они прячутся, нужно было сначала найти.