Я встал и почувствовал себя высоким. Я почувствовал, что плечи мои упираются в небо. Я оглянулся вокруг. Тусклые отблески света падали на молотки для крокета, на полосатые колышки. Я подошёл туда, и в моём теле было такое ощущение, что оно сделано из кожи и пружин, и не знает устали. Я потянул колышек из земли. Это была твёрдая древесина, с полосами, нарисованными яркой краской, а на конец её, уходивший в землю, был надет медный наконечник с остриём.
Древесина была твёрдая. Я держал колышек обеими руками, прижимая к груди. Я медленно наращивал усилия. У меня похрустывало в плечах. Мускулы рук поскрипывали. Горло моё сдавило, мир померк, а мои ладони обжигало болью. Это должно было произойти, а иначе ничего бы не произошло. Это должно было стать правдой, а иначе ничего бы не произошло. Это должно было оказаться правдой, а иначе ничто не было бы правдой.
И вот твёрдый клён издал слабый хруст, а потом резко обломился, и я упал на колени, внезапно обессилевший, со звоном в ушах, со жжением в глубине лёгких. В левой руке я держал перевернутый медный наконечник с прикреплёнными к нему четырьмя-пятью дюймами отполированного дерева. Встав, я отбросил за спину то, что осталось от колышка, услышал, как он покатился, стуча по гравию. Короткий конец я засунул за резинку плавок. Медь холодила живот.
Он сломался, и я был сильным, важным и понятным себе. Снова цельным и значимым. Я спустился к ним, и смех был чем-то, весело плещущимся у меня в груди, словно какие-то маленькие разжиженные серебристые частицы, словно разлитая ртуть. Я спустился вниз и затесался среди них. Это было важно то, что я спустился с возвышенности, где я доказал свою силу при свете. Сестра Элизабет читала нам языческие мифы про обитателей Олимпа, которые, забавы ради, холодно и без сострадания, могли спуститься вниз, чтобы поиграться среди смертных, скрывая божественность, пряча блестящую исключительность так, как был спрятан от них полосатый кусок дерева с медным колпачком. Спрятан, потому что служил доказательством силы, о которой они не могли знать, и если бы я выставил его напоказ, они бы посмотрели на меня слишком понимающе и устыдились бы. Я был благодарен Уилме, потому что она сделала необходимым пройти испытание силы, последнюю проверку.
Я плавал вместе с ними, стараясь не потерять символ. Было достаточно знать, что он там. И я обнаружил, что могу разговаривать с ними хитро, так, чтобы они ничего не узнали. Этого было достаточно. Что меня порадовало.
Когда, наконец, спустя довольно много времени, мы плавали в оголённой темноте, я плавал с символом силы в руке. Я играл в их детские игры, потому что мне было приятно это делать.
А потом настал момент, когда я оказался рядом с Уилмой, с её телом в чёрной воде, с падающим на него бледным светом звёзд. И значение многих вещей открылось мне. Это был новый секрет, открывшийся мне, новое измерение моего роста. Нечто такое, чему нужно учиться, а это нелегко. Вы должны открыть свой разум перед пустотой, и тогда вам будет сказано, что вы должны сделать.
Я ощутил величайшую нежность к ней. Благодарность, за то, что она делала это возможным для меня. Она была частью замысла, и когда замысел этот открылся, это стало настолько очевидным, что я удивлялся - почему я не видел этого прежде. Всё складывалось воедино. Это была жанр, в котором я прежде не работал, и законы этого жанра были строги. Если не сделать это с точным соблюдением ритуала, всё будет испорчено. Из моей силы и важности проистекал план, и я испытал чувство покорности. Для неё честь то, что она сумеет приобщиться к этой исключительности, приобщиться в качестве смертной, доказывающей свою смертность.
Она плыла медленно и я, приблизившись к ней сзади, держа символ силы в правой руке, легонько просунул левую руку ей под мышку и, минуя одну грудь, протянул её дальше, чтобы взять в ладонь её правую грудь, остужённую водой поверхность и живое тепло под ней. Одним быстрым ударом я загнал острый медный наконечник в её затылок и вытащил его. Я почувствовал, как дрожь пробежала по её телу, а потом оно застыло. Казалось, что она тяжелеет. Я отпустил её.