Он не злился. Наоборот, он был спокойнее и безмятежнее, чем когда-либо в жизни. Ему хотелось, чтобы у государственных лидеров, людей, которые, как предполагается, должны работать ради своих сограждан, было такое же понимание, что и у него: осознание, что все мы едины, что все мы здесь вместе и что это — единственное, что по-настоящему имеет значение.
Христианское слово для этого — агапэ[94]. Радость любви от высшей силы и благодать в этом образе. Если вы когда-нибудь видели статую святой Терезы работы Бернини, вы можете представить себе это ощущение. Нежная улыбка ангела, вонзающего стрелу в сердце Терезы. Золотые солнечные лучи, нисходящие с небес. Закрытые глаза и полуоткрытый рот Терезы, осознающей глубину любви и единения, существующих для нее[95].
Откуда бы оно ни появилось — хоть при разглядывании из космоса, хоть от религиозного прозрения, хоть от медитации, — но понимание, что все мы соединены — что мы суть единое, — поистине преобразующий опыт.
За ним следует умиротворение. Спокойствие.
С его помощью мы теряем эгоистичность и зацикленность на себе, от которых происходят многие проблемы в нашей жизни.
Греки говорили о симпатии — своего рода взаимозависимости и взаимосвязанности всех вещей, прошлого, настоящего и будущего. Они считали, что каждый человек на планете играет важную роль и его за это следует уважать. Джон Кейдж пришел к пониманию чего-то подобного, когда принял собственный странный стиль музыки — вроде пьесы тишины на четыре минуты и тридцать три секунды. «Если кто-то рассматривает человеческую расу как единое лицо, — писал он, подразумевая, что каждый из нас является частью общего организма, — то это позволяет ему видеть, что оригинальность необходима, поскольку глазу не нужно делать то, что хорошо поддается рукам».
Истинно философская точка зрения заключается в том, что необходима не только оригинальность, но и каждый человек. Даже те, кто вам не нравится. Даже те, кто вас реально бесит. Даже люди, которые тратят свою жизнь на обман и нарушение правил. Они тоже являются частью какого-то большего уравнения. Мы можем ценить их или хотя бы принимать, но не должны пытаться бороться против них или менять их.
Роберт Грин, известный исследованиями власти и искушения, пишет в книге The Laws of Human Nature («Законы человеческой природы») о необходимости испытывать к другим людям доброжелательность вместо злорадства. Мы можем приложить значительные усилия, чтобы прощать, особенно тех, кто мог нанести нам внутренние раны, которые мы исцелили. Мы можем искать понимания с теми, с кем не соглашаемся. Tout comprendre c’est tout pardonner — всё понять значит всё простить. Любить — значит быть в мире со всеми, включая себя.
Возьмите что угодно, к чему вы небезразличны: вещь, которую цените, человека, которого любите, опыт, который много для вас значит. Теперь возьмите ощущение — то изливающееся тепло, которое появляется, когда вы думаете об этом, — и осознайте: каждый человек, даже убийца в камере смертников, даже тот придурок, который только что пихнул вас в супермаркете, испытывал в жизни подобное ощущение. Вы разделяете его со всеми, кто жил на этой земле. Оно соединяет вас с Клеопатрой, Наполеоном и бывшим рабом, писателем Фредериком Дугласом.
То же самое можно сделать и с душевной болью. Как бы плохо вы себя ни чувствовали в какой-то момент, это тоже общее разделенное ощущение, соединенность с другими. Мужчина, вышедший на улицу после ссоры с женой. Мать, беспокоящаяся о ребенке, который, кажется, вечно попадает в неприятности. Предприниматель, озабоченный тем, где взять денег. Двое детей, оплакивающих потерю одного из родителей. Средний гражданин, следящий за новостями в надежде, что его страна не ввяжется в ненужную ей войну. Никто не одинок — ни в страдании, ни в радости. На этой же улице или по ту сторону океана, пусть бы и на другом языке, кто-то ощущает практически то же самое. Так всегда было, и так всегда будет.
Мы можем использовать это, чтобы глубже связываться с самим собой и собственной жизнью. Луна, на которую вы смотрите сегодня ночью, та же самая, которую вы видели испуганным мальчиком или девочкой, та же, на которую вы станете смотреть, состарившись, в моменты радости и боли. На ту же луну будут смотреть ваши дети — в их собственные мгновения их собственных жизней.