Скорее бы выздороветь, встать на ноги! Ничего еще не потеряно: он соберет войско, соединится с Даниилом и Васильком — и не только город, но и вся Галичина будет от угров освобождена. А Даниила Мстислав Мстиславич сам посадит на галицкий стол.
От таких мыслей сразу сделалось будто легче — дышать, что ли, свободнее? Мстислав Мстиславич попробовал подняться, но не смог — никуда болезнь еще не делась, слабость во всем теле была, темные круги плыли перед глазами.
— Эй. Кто там, — позвал князь. Голос звучал тихо. Услышат его или придется напрягать горло? Не хотелось кричать.
Дверь сразу скрипнула, словно тот, кто за ней стоял, только и дожидался, когда его позовут. Мстислав Мстиславич удивленно покосился на вошедшего. Это был галицкий знатный муж, боярин Глеб Зеремеевич. Когда успел сюда приехать? И зачем?
— Доброго здоровья, князь, — ласково произнес боярин и весь пошел морщинами от сострадания. — Не сердись на меня, что приехал. Как мы узнали, что занедужил ты, — я сюда скорей. Дела все бросил. Сам ведь знаешь — ты не чужой нам.
Мстислав Мстиславич все-таки сумел приподняться повыше и от сделанного усилия отдыхал, слушая боярина и наблюдая за черными кругами, что медленно уходили куда-то. Чтобы не выглядеть перед боярином совсем беспомощным, собрал все силы, протянул руку к небольшому столику у изголовья, взял чашу с питьем, глотнул немного и поставил обратно, сумев не пролить ни капли. Едва ли не с гордостью посмотрел на Глеба Зеремеевича.
— Не чужой вам, значит… Погоди, скоро совсем своим стану, вот только поднимусь. Простудился я, видно.
— Дай-то Бог, дай-то Бог… Поднимешься, князь, не сомневайся. Уж так все рады будут, уж так рады… А ты не приехать ли к нам хочешь?
Последние слова боярина были не такими уже ласковыми. Мстислав Мстиславич это заметил и был доволен, что заметил. Беспокоится Глеб. Это Судислав его сюда послал. Друзья задушевные — все вынюхивают, все выведывают. Обвели вокруг пальца, а теперь боятся, как бы им отвечать не пришлось.
— Скоро все узнаете, — как бы небрежно бросил князь, желая показать, что разговора, нужного Глебу Зеремеевичу, не будет. — Ты вот что, боярин… Пойди-ка, найди мне Никиту, мечника моего. Пришли сюда. А сам ступай. Устал я что-то, посплю, наверное. Сейчас что — утро или вечер?
— Утро, князь. До полудня далеко еще.
— Никите скажи: если спать буду — пусть разбудит меня. Все, иди, боярин. Слышал, что тебе говорю? Сам найди Никиту или вели кому-нибудь.
— Слышал, слышал. Все исполню, княже.
Откланявшись, Глеб Зеремеевич ушел, закрыл за собой дверь. Мстислав Мстиславич с облегчением откинулся на подушки. Беседа с хитрым боярином, казалось, пробудила в нем какие-то дополнительные силы, и он почувствовал себя лучше. Кто знает — может быть, ему и нужно черпать силы в борьбе со злом? И с постели его поднимут не припарки и травяные настои, а новая война, которая будет вестись за установление справедливого порядка?
Много глупостей успел наделать Мстислав Мстиславич за эти годы, много несправедливостей.
После того позорного поражение на речке Калке будто вся жизнь поломалась. Уезжал на войну полным надежд, бодрости, силы. Вернулся искалеченным — да не телом, что можно было еще простить себе, а — душой. Какая-то часть души — может, и лучшая — осталась навеки там, в приднепровских степях.
Вернулся — на людей смотреть не хотелось. Все казалось Мстиславу Мстиславичу, что над ним посмеиваются. Да что там — так оно и было, конечно. И смеялись у него за спиной, и презирали его. Вынести такое ему было еще, пожалуй, тяжелее, чем поражение в битве. Неделями из дворца никуда не выезжал, по улице проехать — и то было стыдно.
Когда знаешь, что стал всеобщим посмешищем, поневоле сделаешься подозрительным. И, как обычно бывает, подозреваешь не тех, кого следовало бы.
С любимым зятем, князем Даниилом Романовичем, другом и боевым соратником, едва-едва не поссорился насмерть. Даже и поссорился, и до небольшой войны дошло дело, но тут у Мстислава Мстиславича хватило ума понять, что затеял он дело неправедное, поддался клевете, — и помирился. Даниил с радостью раскрыл Мстиславу Мстиславичу объятия. Не зять, а чистое золото. Все простил тестю, всю его глупость старческую — все, что другой на его месте не простил бы никогда.