Василий Петрович при виде этой первомайской демонстрации растрогался и принял блудного кроля обратно. Щенят деревенские разобрали, а Мурзила остался жить у Сизовых уже не в клетке, а на вольном выгуле.
– Надо же – кролик! Мозгов – чайная ложечка, а повел себя, как образцовый родитель! – услышав эту историю, восхитилась я.
– Не то, что мы с тобой, – совершенно несправедливо, на мой взгляд, обобщила Натка.
Мне казалось, что, как мать, моя сестра несравненно хуже меня, и в те выходные я впервые по-белому позавидовала любимому племяннику. Применительно к нему это было новое для меня чувство: обычно Сенькина непростая жизнь давала мне поводы для острой жалости. Ребенок, растущий без отца, с одной лишь мамашей, с легкостью забывающей о родительском долге ради любовных приключений, это точно не самый благополучный человек на свете.
Но у Сизовых я увидела другого Сеньку – счастливого, свободного от недетских страхов и проблем, обладателя настоящих сокровищ. И речь не о чердачном хламе, разумеется. В деревне у Сеньки были свобода, красота и простор, любящие и заботливые старики, кролик этот толстопопый…
– А у меня никогда не было толстопопого кролика, – вслух пожаловалась я.
Совсем забыла, что кое-кто из присутствующих болезненно воспринимает упоминание упитанных грызунов.
– Мне нравятся толстые кролики! – тут же сказал Фома, похоже, страдающий аналогичным провалом в памяти.
А ведь Сашка, наверняка, прогрызла ему мозг за щекастого хомяка…
– Жирного кролика в сметанке потушить – пальчики оближешь! – заявила Натка.
И тут же снискала порицание общественности в лице моей дочери:
– Ты че, теть Наташ, мы ж о Мурзиле говорим, а он очень умный, таких не едят!
– Умных не едят? – Натка фыркнула. – Да умных поедом жрут! Вот хоть мать свою спроси…
– Ну, если и не жрут… то надкусывают, – вздохнула я.
Интуиция мне подсказывала, что понедельник окажется тяжелым, а последующие дни не будут существенно отличаться от него в лучшую сторону.
Так и вышло.
Неделя выдалась неприятной. Не сказать что трудной – бывали дни, когда мне приходилось слушать до десятка дел, и вот это действительно было невыносимо, – а именно неприятной. Плевакин публично пообещал, что процесс будет максимально ускорен, на этой неделе надо было провести собеседования со сторонами и назначить слушания. Я четко следовала графику, но как же это было утомительно!
Так называемые собеседования со сторонами всякий раз превращались в цирк с клоунами. Причем развлекательную программу обеспечивала ответчица, истца представлял невозмутимый и корректный, как английский джентльмен, начальник юридического отдела клиники «Эстет Идеаль» Андрей Андреевич Макаров. Воспитанный, вежливый, несуетливый, с приятной манерой говорить коротко, ясно и по существу, он разительно контрастировал с Сушкиной и ее компанией.
Эти вваливались ко мне, как цыганский табор, и моментально превращали рабочий кабинет в подобие переполненной кибитки. Казалось, пол ходит ходуном, а стены трясутся. У Сушкиной одних только адвокатов было четверо – точно по числу всадников апокалипсиса, и это совпадение не казалось мне случайным. Плюс группа поддержки в лице пары горластых теток, которых с большим трудом удавалось вытолкать из кабинета, плюс сама Элеонора Константиновна – великая драматическая актриса… Не хватало разве что дрессированного медведя с балалайкой-контрабасом.
Сюжета и логики у представления не было. Это был театр абсурда. Артисты говорили, не слушая и перебивая друг друга, кто-то демонически хохотал, кто-то рыдал, и все без исключения бурно жестикулировали.
Если бы за столом сидела не я, а Станиславский, он во весь голос кричал бы свое знаменитое «Не верю!», но категорически не был бы услышан.
Будь на моем месте Хрущев, он мог бы бесконечно долго стучать по столу ботинком, и на это тоже никто не обратил бы внимания.
Цыганский табор шумел, игнорируя меня, Макарова, и пытающегося напористо и громогласно навести порядок Диму…
Упади в гущу этого бедлама Чебаркульский метеорит, его бы тоже не заметили.
Возникало подозрение, что эти люди вовсе не хотят добиться взаимопонимания или хотя бы полной ясности, за которыми, собственно, и приходят стороны на собеседования. Зачем же они в таком случае являются, сначала было совершенно непонятно.