У нищих же ото всех этих напастей охранная грамота; они сами себе хозяева, свободны от налогов и пошлин и не знают соперников. Живут себе потихоньку, не опасаясь доносов, не меряя свои поступки на чужой аршин и не встревая в собачью грызню.
Жил бы я так и жил, но всесокрушающее время и коловратная фортуна не оставили меня в покое, согнали с насиженного места. Румяные мои щеки и проворные ноги стали уликами в том, что здоровье у меня отличное и вовсе я не страдаю от язв и недугов, как возглашал в своих причитаниях.
А случилось это так. Однажды я отправился просить подаяния в город Гаэту[188], любопытствуя, могут ли тамошние жители сравниться в милосердии и щедрости с римлянами. Усевшись на паперти храма, я снял шапку и запел Лазаря — пришел-де издалека и терплю нужду. Для начала и почина я пустил в ход паршу, которую превосходно умел подделывать. Как раз в храм входил губернатор; окинув меня взглядом, он подал милостыню, которой мне потом на несколько дней хватило. Но дело известное, от жадности мешок лопается; близился праздник, и мне захотелось испытать новую выдумку. Потрудившись на славу, я изукрасил себе ногу так, что она целого виноградника стоила. Отправился я с нею на паперть и затянул свое, умоляя сжалиться над моими язвами. Уж и не знаю, что меня сгубило — неразумие или злой рок, ибо невежду и глупца всегда стережет беда.
И зачем мне было мудрствовать, пересаживаться с одного осла на другого, да еще в таком маленьком городке? Прожил бы как-нибудь со своей паршой — она уже всеми была признана и неплохо меня кормила, — так нет, понадобилось, видите ли, опыты производить, новшества заводить.
В этот день губернатор снова пришел в храм к мессе. Он сразу узнал меня, велел подняться и сказал:
— Идем со мной, я дам тебе рубашку.
Я поверил и пошел. Кабы только я знал, что у него на уме, убежал бы от него за тридевять земель, ни за что не дался бы ему в руки.
Пришли мы к нему домой, и тут губернатор, посмотрев на мое лицо, сказал:
— Парень ты здоровый, крепкий, откормленный, румянец во всю щеку. Откуда же язвы на ноге? Одно о другим не вяжется.
— Не знаю, сеньор, — ответил я, смутившись, — видно, так богу было угодно.
Почуяв недоброе, я оглянулся на дверь — как бы улизнуть. Где там! Дверь была замкнута на ключ.
Губернатор приказал позвать хирурга. Тот явился и стал внимательно осматривать мои язвы. Сперва они, правда, показались ему настоящими, но он быстро раскусил обман и сказал:
— Сеньор, нога у этого парня такая же здоровая, как мои глаза. Коль желаете убедиться, сейчас сами увидите.
Лекарь принялся снимать намотанное тряпье, куски тухлого мяса, и нога моя вмиг стала здоровой, какой была.
Губернатор пришел в изумление от столь искусной подделки, а я обомлел, не зная, что сказать. Если бы не малолетство, одни господь мог бы спасти меня от сурового наказания. Меня пощадили: губернатор всего только повелел, чтобы в его присутствии палач вместо обещанной целой рубашки снял с моих плеч рваную и всыпал дюжину горячих, а затем мне было приказано немедля убираться из города. Можно было и не приказывать! Я не остался бы, хоть бы назначили меня правителем этой самой Гаэты.
Дрожа от испуга, уныло побрел я прочь, то и дело оглядываясь, — а вдруг моим мучителям покажется, что мало меня попотчевали, и они вздумают повторить угощение. Направился я обратно в папские владения, в любезный мой Рим, посылая ему тысячи благословений. Уж там не придираются к пустякам, не проверяют, у кого какой румянец; там каждый добывает себе пропитание, как умеет. Это целый мир, где можно промышлять на суше и на море; но хоть будешь ты плавать не по опасным проливам, а по надежному каналу, однако рано или поздно, после немногих поворотов и недолгих бурь, сядешь на мель и ладья твоя разобьется в щепы.
ГЛАВА VI
о том, как Гусман де Альфараче возвратился в Рим, где над ним сжалился кардинал и, взяв к себе в дом, приказал его лечить
Естественно, что в делах трудных, где надобны степенность и рассудительность, люди молодые поступают опрометчиво — не по скудости ума, но по недостатку благоразумия, которое дается опытом, а опыт дается годами. Как зеленый, незрелый плод не может иметь должного вкуса, но будет кислым и терпким, так же и юноша, пока не достигнет зрелости, не имеет должного понятия о жизни и далек от истинного знания. Не диво, что он делает промахи; напротив, было бы странно, если бы попадал в цель. И все же тот, у кого от рождения добрые задатки, более других склонен к размышлению.