Парсон, Бошер, Кинг и остальная мелюзга отделения Паррета были не в духе. По-видимому, для этого не было никаких причин. Правда, на последнем публичном состязании их отделение «осрамилось», но это уже прошло и было забыто.
Других несчастий тоже, кажется, не было. За последние дни никого из них даже не наказали, и на безоблачном горизонте соединяющей их братской дружбы не было ни одной тучки. Они и сами не знали, чего им недоставало. Можно было бы, пожалуй, предположить, не упрекает ли наших героев совесть за то, что они плохо учились в этом году — учились они действительно из рук вон плохо, — но в том-то и дело, что они этого не признавали. Наоборот, они находили, что надрываются на уроках. Не упрекала их совесть и за шалости. Конечно, они не могли не согласиться, что последнее время они попадали в истории слишком уж часто, но разве это была их вина? В этом была виновата их злая судьба: ну, хоть в тот день, например, когда они чуть было не утопили мистера Паррета. Нужно же было, чтобы именно с ними вышел такой несчастный случай! Нет, упрекать себя им было положительно не в чем.
Отчего же веселая компания приуныла? Дело ясное: все они были больны, больны самой ужасной из болезней — скукой. Им нечего было делать, то есть если не считать уроков и крикета. Крикет, конечно, вещь хорошая, между прочим, но когда приходится практиковаться в нем по два раза в день да еще под надзором строгого классного старшины, оно получается скучновато. Что же касается уроков, то у мальчиков голова шла кругом, когда они о них думали. В начале года, когда они проходили Корнелия Непота и арифметику Коленсо, было еще сносно. Бошер стащил у кого-то из старших готовый перевод Непота, а у Векфильда нашлось решение задач для учебника Коленсо, благодаря чему они кое-как справлялись и с латынью и с математикой. Но с того дня, как мистер Паррет в злобе сердца своего заменил Непота Эвтропием, а задачник Коленсо — задачником Тодгентера, жизнь стала им в тягость.
Ужасный поступок мистера Паррета обсуждался на все лады на вечеринке, которую Парсон устроил у себя дней через пять после рокширской партии. Компания изливала свое горе, услаждая его вишневым вареньем и запивая чаем.
— Наверное, он выбрал Эвтропия потому, что ни одна живая душа его не переводила, — говорил Парсон, прихлебывая горячий чай.
— Где его перевести! Его и не поймет-то никто… Такая страшная галиматья! — проговорил с чувством Кинг.
— Ашлей говорит, что это самый плохой латинский язык, — заметил третий.
— Большая им нужда, какой латынью нас напичкать, лишь бы допечь хорошенько.
После этого ядовитого замечания Парсона настала пауза. Но мысли собравшегося общества вертелись всё вокруг того же, как показало следующее замечание Кинга:
— Кажется, у Джилькса есть решение задач Тодгентера.
— В самом деле? Надо попросить Тельсона, чтобы он у него стащил! — воскликнул обрадованный Бошер.
Взгляды Бошера на права собственности были несколько шатки, в особенности когда дело шло о том, чтобы обмануть учителя.
— Не стоит, господа, ломать над этим голову. Я, по крайней мере, не буду, — объявил Парсон. — В первый же раз, как Паррет вызовет меня, я скажу ему, что не понимаю этих задач, — так прямо и скажу.
— Скажи ему, что грешно обижать маленьких мальчиков, — пропищал в коридоре знакомый голос, и вслед за тем в дверях показалась коротенькая фигурка Тельсона.
Последовали шумные приветствия и передвижка стульев, чтобы очистить место новому гостю.
— Сегодня, если меня и поймают здесь, я не боюсь, — объявил Тельсон, присаживаясь к столу: — я не сам пришел, а меня Джилькс послал с запиской к Вибберлею, я только завернул сюда на обратном пути… Ну-с, джентльмены, какие у вас новости? Говорят, вы скоро играете в крикет против вельчитов. Кто же кого побьет: вы их или они вас?
— Понятно, мы их! — раздался самоуверенный хор.
А Парсон прибавил:
— С их стороны было дерзостью вызывать нас. Зато мы их и проучим!..