Ох, говорила же мне мамочка в детстве: «Учи, сынок, иностранный язык. Обязательно пригодится». А сколько трудов на нас, разгильдяев, Надежда Ивановна Гребешкова положила – уму непостижимо. И чего ж я таким непослушным уродился?! Хотя… сейчас навряд ли помогло бы мне это знание, потому что язык явно не английский. Тогда какой? Польский? Отпадает. Там шипящих немеренно – ни с каким другим не спутаешь. Итальянский? Испанский? Нихт, то есть нопасаран, в смысле они тоже по звучанию не проходят. При условии что дьяк не полиглот, оставалось два варианта – датский или шведский. Тогда наиболее вероятен…
– Худо я датскую речь понимаю, почтенный Иван Михайлович. Да и пробыл я в той Исландии всего ничего – одно лето с небольшим. Опять же там ведь народу – с бору по сосенке – со всего свету собрались. А при дворе наместника датского короля я не живал.
– Что ж так-то? – ехидно осведомился дьяк, и я, с облегчением вздохнув оттого, что угадал с языком, почти весело пояснил:
– А рылом не вышел. Купцы ныне, ежели все страны брать, лишь у Елизаветы Английской в чести, а мне туда ездить противно.
– Отчего?
– Когда довелось там побывать, изрядно успел насмотреться… всякого.
– Это чего ж такого? – не унимался дьяк.
– Ныне на Руси бредет юродивый, веригами звенит, зла никому не творит, и власть его не трогает, верно? – Я решил одним махом убить двух зайцев – показать, как хорошо тут и как плохо там, в ихних Европах,- А у них иначе. По тамошним законам любого бродягу, пускай он божий человек, неважно, надлежит бичевать кнутом, после чего взять с него клятву, что он станет работать. И во второй раз так же, только теперь у него уже отрежут половину уха, чтоб всем при встрече сразу было видно.- Я вздохнул и замолчал, изобразив скорбное раздумье.
– А в третий? – не выдержал дьяк.
– В третий раз его казнят,- твердо ответил я.
– Ну, может, оно и верно,- неуверенно протянул Висковатый.- Другим пример. Землица стоит, а он бродит себе, гуляет.
– Это здесь землицы изрядно, а там свободной вовсе нет,- поправил я,- Человек и рад бы работать, но негде. Хозяевам земли выгоднее ее не под хлеба, а под луга для овец пускать, чтоб побольше шерсти настричь да сукна изготовить. Вот и выгоняют местные богатеи смердов со своих угодий. А чтоб те не смели вернуться обратно, они землицу огораживают. Да и некуда людям возвращаться. Дабы их домишки да амбары места не занимали, их сносят. Потому и бродит народ неприкаянный, не ведая, где им главу приткнуть.
– Каждый вправе творить в своей вотчине что захочет,- примирительно заметил дьяк.
– А справедливо то, что всякий, кто донесет властям о таком бродяге, имеет право взять его в рабство? – не уступал я.
– Ну это ты заливаешь,- усмехнулся дьяк.
– А ты, Иван Михайлович, у аглицких купцов, что в Москве проживают, сам об этом спроси. Может, тогда мне поверишь. Мол, верно ли, что хозяин, который получает такого раба, может по закону, что издал покойный братец нынешней королевы, его продать, завешать наследникам и прочее. А ежели он уйдет самовольно, то по- еле того, как поймают, на щеке или на лбу выжигают клеймо – первую букву слова «slave», что означает «раб».
– А в другой раз удерет?
– Еще одно клеймо выжгут. Ну а коль убежит да попадется на третий раз – голова с плеч.
– Эва,- крякнул дьяк,- Сурово.
– А королева Елизавета еще и свой закон семь лет назад издала. «Статут о подмастерьях» называется. По нему всякий в возрасте от двадцати до шестидесяти лет, кто не имеет определенного занятия, обязан работать у любого хозяина, который пожелает его нанять. Деньгу платят малую, чтоб с голоду не подох, зато работать заставляют от темна до темна.
– Ну ежели в поле, когда страда, то тут иначе и нельзя,- рассудительно заметил мой собеседник.
– В поле, оно понятно,- согласился я.- Но там повсюду так. Зашел я как-то раз в их сукновальню, так там дышать нечем. Да и немудрено – в одной избе, хоть и длиннющей, аж две сотни ткацких станков втиснуто, а на каждом по два человека трудятся – ткач да мальчик-подмастерье. А рядом, в соседней, еще сотня баб шерсть чешет, да пара сотен ее прядет.