Ночь последнего дня - страница 12

Шрифт
Интервал

стр.

На следующий день мы встретились, долго болтались по городу и говорили обо всем на свете. Несмотря на болтливость, я отметила, что моя новая подруга существо довольно загадочное, то есть говорит охотно и много, но о себе, своей жизни помалкивает. Когда я пригласила ее в гости, она прошлась по квартире, с интересом заглядывая во все углы, и кивнула:

— Здорово. А предки у тебя кто? — Я ответила, что отец профессор, мама была преподавателем музыки, но умерла три года назад. — Значит, ты сирота? — На Машку это произвело впечатление, я к своему сиротству давно успела привыкнуть, пожала плечами, а Машка вновь кивнула.

Вскоре некоторая ее загадочность стала понятна. Машка жила в жуткого вида казарме на окраине, куда ее семейство поселили после того, как отчим по пьяному делу спалил дом. Машкина мать вместе с супругом здорово увлекалась выпивкой, Машка и ее старший брат были предоставлены сами себе, через год брат утонул, по обыкновению выпив лишнего. Несмотря на все это, Машка была неисправимой оптимисткой, ее нимало не смущало ни отсутствие обуви или теплой одежды, ни косые взгляды окружающих. Она ловко тырила в магазинах модные тряпки, пожимала плечами и объясняла:

— Я беру, потому что не могу купить. Когда я стану зарабатывать, буду помогать бедным и все верну.

— А если поймают? — с сомнением спрашивала я.

— Пусть попробуют, — беспечно отвечала Машка.

Я в ней очень нуждалась, хотя со стороны это, должно быть, выглядело иначе: Машка перебралась к нам с молчаливого согласия моего отца. Она носила мои тряпки, я помогала ей делать уроки и незаметно совала деньги на карманные расходы. В сущности, тогда я была очень одинока, так что неудивительно, что Машка стала для меня сестрой и самым близким человеком. После смерти мамы отец замкнулся в себе, молча переживая свою утрату. Он хмурился, когда я заговаривала о маме, и вскоре мы вообще перестали говорить. Два страдающих человека в большой квартире наедине со своей болью. Конечно, он любил меня, но собственные страдания поглощали его целиком, так что для меня места почти не оставалось. Он много работал, и мы даже виделись не часто. Ребенком я была беспроблемным, училась хорошо, занималась балетом и музыкой, отец искренне верил, что, дав мне денег и сварив кастрюлю щей на всю неделю, отцовский долг выполнил.

Ту первую зиму мы с Машкой были абсолютно счастливы.

В жизни отца появилась женщина, он этого почему-то стыдился и, собираясь на свидание, что-то неумело врал, отводя взгляд. Машка его рассекретила, я вознамерилась поговорить с отцом, что, мол, не возражаю и, напротив, рада, но ответом мне было ледяное молчание, и я сбилась где-то на середине фразы. И мы продолжили свою прежнюю жизнь: отец вроде бы сам по себе, а мы с Машкой сами по себе. А потом пришла весна, и вместе с ней первая любовь. Девочки моего тогдашнего возраста влюбляются просто потому, что время настало, для этого вовсе не надо, чтобы объект их страсти отличался какими-либо особенными достоинствами.

Я влюбилась в Пашку до того, как впервые его увидела, чему, разумеется, немало способствовала его репутация сердцееда. Надо сказать, в нашем районе он был личностью известной. Красавец, умница, он налево-направо сорил деньгами, происхождение которых было окутано тайной. Он окончил спецшколу и свободно говорил по-французски, в то время как большинство штудировали английский, любил в разговоре ввернуть французские словечки и успешно копировал манеры Алена Делона, которого боготворил, правда, тайно. За что и заработал прозвище Француз.

Как-то майским вечером мы сидели с Машкой в парке и читали стихи Марины Цветаевой, которую я тогда обожала. Стемнело, мы таращились на звезды и принялись мечтать. Особой оригинальностью наши мечты, естественно, не отличались. Тут мимо прошла компания парней, нас они не заметили, к чему мы и не стремились, зато я обратила внимание на парня, задававшего тон в их разговоре. С веселым цинизмом он разглагольствовал о смысле жизни, а меня поразил его голос. Голос действительно заслуживал внимания — низкий, с хрипотцой (думаю, Пашка усердно над этим работал), он проникал в душу и устраивался там с удобствами. Я слушала, млея и глупея одновременно, а когда парни прошли и голос стих, Машка, понаблюдав за моей идиотски мечтательной физиономией, сказала:


стр.

Похожие книги