— Здоров, старик! Что тебя не видно?
— Здоров. Мэри, привет! Это кому как.
— Вкалываешь?
— Бывает.
— Ну, ты гигант! Потрясу ха! Мэми, слышь, помяни мое слово, Ержик в люди захотел! Ты еще в полезнички не записался?
— Курить есть?
— В элементе. Держи. С тебя молекула.
— Извольте, сэр. А как у вас?
— Во! Мэми, глянь! Ержик держит в кармане банк! А у нас не того. У Мэми батя свернул в гербарий. Весь Багдад пошел налево, металлы иссякли. Мэми высвечивало завязать со своей чихологией, да пофартило. Слезные девы выхлопотали ей стипуху на три года. Зато теперь во все суют нос и квохчут над каждой парой. Так что Мэми вкалывает, как богиня. А я скучаю. Слышь, Мэми! Махни меня на Ержика. Выйдет мрачная антанта — чемпионы по зубрежке. Не, я серьезно!
Мэри стояла, подняв лицо к солнцу. Глаза ее были закрыты огромными старомодными темными очками. На тоненьких бессильно натянутых ручонках, как на веревочках, висела тяжеленная сумка. Из сумки торчали головки двух молочных патронов и развеселый зеленый чуб сельдерея. Длинные распущенные волосы Мэри откинуты назад, носик востренький, свитерочек обвисший, об отсутствии грудей буквально орет огромный железный ключ на цепочке из канцелярских скрепок — тоже мне ожерелье! Шейка бледная, тоненькая.
Хорошая девочка. Только не везет ей.
Два года назад, когда Йерг только приехал сюда и всего боялся, именно Мэри на первой вечеринке повела его танцевать, потом потянула за собой, посадила на диванчик, пригнулась и как-то снизу спросила теплым хрипловатым голосом:
— Датчанин?
— Швед.
— Говори, что датчанин — я выиграю. Не ежься, как котенок, ты девочкам нравишься.
И чмокнула его в щеку.
И тут же перед ними закачался на длинных тонких ножках Кузнечик-Билли, которого Йерг тогда еще не знал. И, гнусавя, заявил:
— Ты, парень! Много о себе не думай. Мэми целует кого хочет, но из этого ничего не следует. Понял?
— Понял, — сказал Йерг, протянул Билли руку и назвал себя. Так учила его бабушка: «Прежде всего будь вежлив. Швед всегда вежлив. Если с тобой заговаривают, надо подать руку и назвать себя. А потом уже отвечать».
— Ну и дурак, — сказала Мэри, встала и ушла.
Потом полгода на Йерга показывали пальцами, а он сгорал со стыда. Надо было, не сходя с места, пригласить Билли в туалет и там поговорить. Ну, вышла бы драка, так Кузнечику в ней явно не светило. Надо было, надо было… С тех пор, встречая Мэри с Кузнечиком, Йерг угрюмо терзался угрызениями совести, Мэри всегда отворачивалась, смотрела на солнце, на лампу — на самый яркий свет, только не на Йерга. А Билли болтал с ним, как с лучшим другом. Бестолковый он какой-то, Кузнечик.
— Ну, бывай. Мы с Мэми к доктору.
— Бывайте, ребята.
Билли прошествовал обратно по газону. Мокрые, серые от грязи клеша его деревянно стучали друг о друга. Он обхватил Мэри за плечи, воткнул себе под мышку. Вся ее фигурка перекосилась. Она молча освободила одну руку, обняла Билли чуть выше пояса под курткой и, волоча сумку у самой земли, широко зашагала рядом с ним. Они шли, не оглядываясь, словно его, Йерга, и не было на свете, словно они с ним и не разговаривали. И не стрельнул у него Билли монету без отдачи по всем правилам университетского джентльменства.
Сирота, значит, теперь Мэри. На попечении у Женского фонда. Жалко девочку. Эх, кто бы сыскался, дал бы Кузнечику от нее отлуп. Ведь допилит он ее, паразит. А он, Йерг, тоже хорош. У него, может, помощи просили, а он… Да и она сама тоже мямля! Послала бы его ко всем чертям!..
Йерг отвернулся и заспешил к кафетерию. Стеклянная коробка скучно обламывала о себя солнечные лучи, размалеванная изнутри пестрыми картинками — украшениями карнавала в честь конца учебного года. Месячной давности.
Грубая механика дверей — Степан очень хорошо ее видел, она работала, что твой паровой молот — распахнула перед ним створки, и на него дохнуло прохладным воздухом, пахнущим кофе и поджаренным хлебом. Внутри царил пустой полумрак, только в одном углу сбилась компания, человек десять. Тускло отблескивал желтым металлический пластинчатый пояс на одной из девиц.
Было уже двадцать минут третьего.