— С непривычки трудно будет, — предупредил бригадир.
— Очень трудно? — спросила мама.
Она, если бы было возможно, ухватилась сразу за четыре лопаты.
— Как кому... — сказал бригадир.
И посмотрел на Лялю.
Он был в новенькой спецовке, новых кирзовых сапогах. Казалось, он явился на репетицию строительных работ, а не на сами работы в прифронтовой обстановке.
Уже через полчаса на моих пальцах и ладонях резиновыми пузырьками надулись мозоли. Но это не считалось поводом для передышки. Они лопались, превращаясь в кровавые пятачки.
Природа не расслышала сообщения о войне: лето было умиротворенно-роскошным. Оно разлеглось, блаженно разметалось в необозримых просторах, будто оглохло. Цветы и травы дышали безмятежно, ни о чем не желая знать, ничего не предвидя. Переевшиеся шмели с вальяжной неторопливостью кружили над нами.
— В школу бегать не обязательно, — сказал бригадир. — Спать можно прямо в траншее.
Он, подражая природе, не замечал наших мозолей и того, как мы неритмично, через силу вдыхали и выдыхали воздух, не к месту ароматный, дурманящий. Не видел, как мы судорожно, наобум вгоняли лопаты в землю.
Мальчишество тянуло его максимально приблизить нашу жизнь к условиям передовой линии или делать вид, что он этого хочет.
Не сговариваясь, мы мечтали, чтобы на помощь пришел Ивашов — и он появился.
Увидев нас, поправил пояс и гимнастерку, которые были в полном порядке.
— Спать решили в траншее, — доложил бригадир.
— Там спят только солдаты, — сказал Ивашов. — Воины! Вы еще до этих званий не дослужились. Отдыхайте под крышей.
И пошел дальше, вдоль противотанковых рвов, успокаивая ладонью каштановое смятение на голове.
— Начальству виднее, — отменил приказ бригадир. Хотя был уверен, что
«виднее» ему.
Бригадиру, студенту-заочнику строительного института, правилось повелевать нами. У самого себя он пользовался непререкаемым авторитетом.
Нежно-розовощекий («Ему бы Керубино играть!» — сказала Маша), он высказывался тоном умудренного опытом старца. Он точно знал, какими листьями надежнее всего укрывать нос я лицо от солнца. Он знал, сколько у Гитлера танков и какие на фронтах предстоят перемены.
Если что-нибудь не сбывалось, он говорил:
— Не торопитесь...
Мы должны были понять, что в конце концов все произойдет согласно его предсказаниям.
— У Гайдна сто десять симфоний, — сообщил он. — Надо же!
— Сто четыре, — возразила Маша.
— Ты не учитываешь шесть недописанных... Они остались в черновиках.
Проверить это в прифронтовой обстановке было не просто.
Я испытывала непонятное утешение от мысли, что не все немцы сжигали, бомбили, а некоторые... сочиняли симфонии. И австрийцы, как, например,
Гайдн. Хотя Гитлер тоже был родом из Австрии.
Обращаясь к Ляле, наш умудренный опытом повелитель на глазах молодел и терялся.
Машу он невзлюбил, поскольку она знала, сколько симфоний сочинил
Гайдн, и была в нашей тройке неназначенным бригадиром.
Четыре метра в ширину и два с половиной в глубину, четыре в ширину и два с половиной в глубину... Мы продолжали копать. Маша объясняла, как надо держать лопаты, чтобы они не казались такими тяжелыми, не ранили ладоней и пальцев. Она быстро приноровилась.
Когда наконец бригадир нехотя догадался объявить перерыв до утра,
Маша предложила:
— Давайте споем.
— Что-нибудь цыганское! — не успев скрыть пристрастия к неподходящему в тот момент жанру, попросил бригадир. — Ты ведь...
— Не Земфира. К сожалению, нет. И еще сообщаю: на юге не была, на пляже не загорала.
— Ты тоже знаешь столько песен! — подтолкнула меня в бок мама.
— Копать я бы еще смогла, а петь... — Голос, как я руки, дрожал.
Тогда Маша затянула одна, соблюдая мелодию и восторженную интонацию:
«Кто может сравниться с Еленой моей?!» Бригадир снова помолодел.
— Матильда простит меня. И Петр Ильич тоже: не он ведь сочинял текст,
— сказала Маша. И протянула руки в Лялину сторону.
С противоположной стороны послышался гул. Он растягивался, растягивался... Пока не накрыл собою все небо. Мы подняли головы и увидели, что пространство над нами залито асфальтовыми иероглифами.
Трудно было вообразить, что там, внутри машин, находились люди.